Как slow life становится приключением: жизнь и работа на плато Маньпупунёр

Мой опыт экскурсовода был не первой встречей с плато: двумя годами ранее я уже посещала его как туристка. В течение последнего путешествия, летом 2024 года, я две недели провела на Маньпупунёр — водила экскурсии — и еще столько же работала с детьми на основной базе заповедника в поселке Якша.

На такое приключение я решилась достаточно спонтанно. Увидела информацию о наборе в паблике, где размещают вакансии для волонтеров в заповедниках. Отправила резюме и решила: если примут, увольняюсь с текущей работы, от которой устала.

Строгого отбора не было: мы созвонились с будущей начальницей, она уточнила, есть ли у меня опыт проживания в полевых условиях. А у меня он был, всё необходимое тоже, я женщина экипированная. Мне сказали: «Согласна — молодец, с тебя хорошая обувь и спальник». Вот так я уволилась и поехала на плато Маньпупунёр.

Я, наверное, была единственной, кто пришел устраиваться лично. Обычно работников оформляют онлайн, а я приехала прямо с трудовой книжкой, всё честь по чести!

Я должна была работать на плато месяц, но возникли проблемы с заброской. Всех экскурсоводов планировали доставить на вертолете, а я на него не успевала: защищала диплом. Вообще в заповедник летают из трех городов: Перми, Ханты‑Мансийска и Ухты, откуда я и отправлялась. Воздушных рейсов больше не было, поэтому я поехала другим способом.

Часа за четыре меня довезли на машине до Якши, сказали в семь утра ждать с вещами на пристани. На аэролодке мы доплыли до кордона Шижим. Раньше на этом месте была деревня старообрядцев, некоторые из них стали первыми инспекторами заповедника. От них пошла династия: Леша Лызлов, действующий инспектор, — потомок тех старообрядцев.

Так вот, на этом кордоне мы остановились на ночлег. А уровень воды в реке тогда был очень низкий, потому что стояла жара. Я не смогла поехать дальше — в лодке случился перегруз — и со следующей группой вернулась обратно в Якшу. Две недели работала в заповеднике с туристами‑детьми: рассказывала про экологию, мастер‑классы проводила. Они в рамках субботника выкопали весь металлолом на районе, даже чуть не раскулачили местную металлоприемку. А потом я опять поехала на плато: снова в семь утра на пристани, схему уже знаю.

Приезжаю на место посадки, там уже стоит следующая группа, а аэролодки пока нет. И думаю: душа жаждет приключений, поеду‑ка я с инспектором на лодке‑плоскодонке, деревянной, без киля. Такие делает местный дед Герасим. Про него даже снимают репортажи: он единственный местный лодочных дел мастер, некому ремесло передавать. Буквально все в округе ходят на изделиях, которые он создал.

Плоскодонка работает на моторе, а ему нужно место, поэтому она менее проходимая, чем аэролодка. И вообще в таком суденышке шаг вправо, шаг влево — расстрел. Сидишь замерев, потому что лодка запросто может опрокинуться, если пошатнется.

А нас было трое: я, инспектор и еще одна девушка, и куча вещей вдобавок. Часа три я ехала, боясь пошевелиться. За это время нас дважды обогнала аэролодка: успела туда‑обратно сплавать. Мы приехали на кордон Полой, и моим водителем‑руководителем стал тот самый инспектор Леша Лызлов — принял управление лодкой.

Мы выезжаем, начинается ливень. Леша глушит мотор и говорит, что дальше мы не едем. «А какой у нас выбор — переждать? Где?» — спрашиваю. «Прямо в лодке и переждем», — говорит.

Смотрю на небо… Одежда у меня непромокаемая, но всё равно приятного мало. «А какой смысл пережидать, если нас всё равно заливает?» — уточняю. «Тогда поехали», — отвечает Леша. Тем временем позади лодка с двумя инспекторами поворачивает обратно — но мы‑то, конечно, не боимся ничего. А непогода действительно сильная, ливень больно бьет по лбу. Едем по реке Печоре, из глубокого места попадаем в более мелкое.

В сумме мы провели в пути пять часов. Периодически Леша тащил лодку, потому что винту не хватало места из‑за низкого уровня воды. Он поднимал мотор и перетаскивал суденышко на более глубокое место, мы ехали примерно минут 10, и потом снова натыкались на мелкий участок.

Для Леши, кстати, ситуация как будто была вполне нормальной. Я извинялась, что приходится меня тащить, и хотела пойти пешком. «Да нормально, всего 10 километров осталось!» — отвечал Леша, и это расстояние мы ползли еще два часа. Всё это время было особо не пошевелиться, я полностью промокла, не избежал этой участи даже паспорт.

В итоге мы всё-таки добрались до кордона Шижим, откуда меня с туристической группой довезли на аэролодке вверх по реке — так далеко, насколько позволял уровень воды. Еще день шли до кордона Вологодская грань, переночевали в горном модуле и к обеду следующего дня были на плато. Группа направилась к перевалу Дятлова, а я осталась жить свою лучшую жизнь на Маньпупунёр.

С собой у меня был рюкзак на 45 литров и два гермомешка, каждый по 15 литров. Это стало моим первым полноценным опытом таскания тяжелого рюкзака: я пережила много приключений на природе, но не походного типа.

Экскурсоводы — сезонные работники, в основном приезжие, но есть люди, живущие в заповеднике круглый год. Это научные сотрудники, администрация и инспекторы, которые проверяют разрешения на посещение территории и следят за порядком. Волонтеры — отдельная категория, они с работниками живут не вместе.

Мы разместились в домике инспекторов, который предназначен для пяти–шести человек. Там были длинные деревянные нары, сверху поролоновый матрас, на нем спальники. Мы укладывались в рядочек, нос к носу. Кто первый с утра заговорил — тот и становился будильником. Вообще из‑за белых ночей на плато просыпаешься очень рано.

Каждый день в половине девятого утра звонил спутниковый телефон, нужно было отчитаться о погоде. «Сидим в облаке, температура +13°C, ветер северо‑западный». Потом мы завтракали и ложились спать обратно: пока ждали вертолет с группой, рабочих задач не было. В некоторые дни вообще никто не прилетал, и мы занимались своими делами — я, например, рисовала.

Рубить деревья в заповеднике нельзя, поэтому на вертолетах сюда привозят топливные брикеты. Продукты тоже доставляют вертолетом, чаще всего из Ухты. А вот газ — только зимой на снегоходах, по воздуху его транспортировать запрещено.

Воду мы экономили, стирали в дождевой. Баню натопили — сколько горячей воды есть, столько и должно на всех хватить. Питьевую набирали из ручья.

В заповеднике работает спутниковый телефон и интернет, но он доступен только сотрудникам. Советую брать с собой наличные деньги и карты местности — печатные или скачанные. А еще что‑нибудь для защиты от комаров: они могут покрыть вас ровным слоем. На самом плато их нет, ветром сдувает, но буквально на пару метров ниже уже появляются. Я поняла манеру сельской жизни, когда в пять утра встаешь работать, а потом уходишь в дом. Просто в такую рань комаров еще нет!

Из столбов разрешается трогать только один — самый главный, который называют Шаманом. Да и то строго в определенном месте. Если хочется прикоснуться ко всем, надо приезжать в заповедник зимой: в это время года ходить можно везде, растениям ничего не угрожает.

Но иногда люди пытаются нарушить запрет. Прилетает на вертолете группа из 20 человек, они начинают растягиваться по узкой тропинке, фотографироваться. Я обычно иду последней, чтобы видеть, что происходит. Но всё равно кто‑нибудь в начале может успеть накуролесить, походить где не надо.

Вертолетная экскурсия — это, по сути, легкая прогулка выходного дня, занимает часа три. Люди как будто в торговый центр пришли, поели, красиво пофотографировались и улетели. У них постоянно разлетается какой‑нибудь мусор, ветер разносит по тундре фантики, ходишь потом, подбираешь. Хотя всех предупреждаем, чтобы проверяли карманы и ничего не роняли.

От вертолетных путешественников часто можно услышать: «А почему нельзя ходить по камням? А я хочу сделать тысячу фотографий для соцсетей, а я хочу цветочек сорвать». Думаю, играет роль тот факт, что «вертолетчики» бывают на плато только в хорошую погоду. Иначе полет откладывают дня на три, иногда четыре, а непогода здесь частенько — дождь, туман. Некоторые из‑за этого вообще не могут на плато попасть, если выделенные для поездки дни закончились и времени ждать нет.

И люди, которые смогли прилететь с первого раза, не всегда осознают ценность попадания в труднодоступное место. Они прибывают в хорошую погоду, светит солнышко, всё отлично.

Максимум дискомфорта, который испытывают вертолетные группы, — это неподходящая одежда. У нас как‑то неделю шли дожди, а они приехали в легких курточках, тряпичных кроссовках. А я тем временем ходила в резиновых сапогах, потому что воды на тропе было выше щиколотки.

Была, правда, однажды ситуация: из‑за неопытности пилота туристы не сразу смогли улететь обратно. Он первый раз прибыл на плато, и когда настала пора возвращаться, отказался лететь из‑за тумана. Хотя обычно в таких условиях сложно именно садиться, потому что площадку не видно, а стартовать‑то можно: просто подняться над облаком, и всё. В итоге поймали «окно» хорошей погоды, буквально пятиминутное, и улетели.

Кстати, о легендах: на плато принято рассказывать историю о племени, которое когда‑то жило неподалеку. У вождя была прекрасная дочь — по‑другому и не бывает, и, конечно, все местные герои хотели на ней жениться. Посватался к девушке предводитель великанов, та отказала, а он говорит: «Значит, теперь вашему племени конец». И взмолилась дочь вождя всем богам, и превратили они великана с его войском в камни.

Вот такая версия о происхождении столбов. Есть, конечно, и научная, но я рассказываю легендарную. И совершенно не обязательно в нее верить — это просто красивая история, которая усиливает впечатление от места. Зато когда объясняешь геологическую версию, кто‑то да ввернет: «Инопланетяне столбы построили, сто процентов!» Некоторые в это действительно верят.

Многие придают большое значение местным кварцевым породам: якобы они накапливают энергию, и можно ей напитаться, прикоснувшись к камню. В группе моей коллеги, кстати, одна девушка дотронулась — и у нее, наоборот, заболела голова, она не пошла дальше.

Часто туристы говорили, что реально что‑то важное осознали и почувствовали на плато. А некоторые отмечали, что чего‑то не хватило. Солнца, наверное. Но конечно, все были удивлены: «Столбы такие огромные, а мы такие маленькие!»

Кстати, даже в Коми многие не знают, что плато вообще существует. Я родилась в городе Печоре, у меня в регионе родственники живут, но до моего рассказа они о столбах не слышали. Как и большинство людей, с кем я говорила о своей поездке. Зато однажды в заповедник приехали женщина с дочерью, которые прочитали о плато в книге иностранного писателя! Это европейский фантастический роман, Маньпупунёр там упоминается мельком, но этого хватило, чтобы вдохновить людей на поездку.

А еще приезжала вертолетная группа, которую собрал бывший министр природных ресурсов Коми. Он привез свою семью — рассказал, что развивал эту территорию, регистрировал как одно из чудес России и теперь хочет показать ее родственникам.

Работать вот так, например, в Ленобласти я бы вряд ли поехала: мне нужен был ретрит где‑нибудь далеко. Это скорее способ путешествовать, чем заработок: я вышла примерно в ноль, поволонтерила, по сути. Билеты до места стоили примерно столько же, сколько я заработала как экскурсовод. Просто так совпало, что я выгорела, и тут подвернулась возможность пожить месяц в изоляции с питанием за счет заповедника. Беру!

Вообще я с детства хотела приносить пользу миру, собиралась стать врачом или еще какое‑нибудь вселенское добро творить. Никогда не рассматривала профессию только с точки зрения зарабатывания денег. Не смогла бы устроиться, например, менеджером по продажам. Все работы выбирала с какой‑то миссией или просто необычные.

Я была экскурсоводом на подводной лодке, преподавателем робототехники для детей, шесть лет волонтерила и работала с экологической темой. Сейчас я впервые в жизни тружусь на достаточно приземленной работе. Но если бы у меня не было никаких финансовых обязательств, то осталась бы в заповеднике. После возвращения еще где‑то месяц хотелось обратно.

Путешествую я не для того, чтобы доказать себе что‑то, а просто чтобы испытать новый опыт. Причем желательно быть в компании: в первый раз на плато я не очень впечатлилась, потому что не с кем было разделить пережитое.

Мне важно, чтобы рядом были люди, с которыми я знакома и могу поделиться даже мелочью: «О, смотри, птица пролетела!» Дело ведь не только в месте, но и в людях, с которыми ты живешь. Я в одном городе за два года не смогла найти друзей, а на плато за месяц мне было с кем разговаривать.

Однодневные туры мне не подходят, потому что мне важно увидеть изнанку, по‑настоящему прочувствовать место. Я скорее даже не за приключенческий туризм, а за рабочий. Один мой знакомый, например, любит увидеть как можно больше всего в миллисекунду и побежать на следующую локацию. А мне важно что‑то делать и при этом наблюдать, именно одновременно. Просто смотреть — в чем смысл?

Приключения — это еще и способ потом общаться с людьми. Например, я однажды на Камчатке встретила медведя и еще целый год рассказывала об этом на свиданиях. И группам на плато тоже — одна девушка даже попросила через турфирму мои контакты, сказала, что пишет книгу и ей очень понравился мой рассказ. К сожалению, развития эта история не получила.

На плато у меня была возможность видеть то, что скрыто от обычных туристов. Когда проводишь на месте всего три часа, успеваешь заметить немногое. Вертолетчики видят только солнце, а люди, которые пришли в непогоду, застают только ее. А я наблюдала, например, закаты — они там красивые, каждый вечер разные. Вообще погода очень влияет на впечатление от плато. Я видела его любым, только вот в снегу осталось полюбоваться.

В ясную безветренную погоду здесь даже загорают. Холодно, конечно, но лежать можно. А когда приходит туман, появляется мистическое ощущение — вообще ничего не видно. В ясную погоду столбы видно с самого начала маршрута, за 700 метров, а в тумане — только почти вплотную.

На Маньпупунёр у меня прошли все проблемы со здоровьем — например, в заповеднике я перестала пить антидепрессанты. Не могу сказать, что как‑то осознанно решила, просто часть таблеток промокла в лодке, потом я стала о них забывать и в итоге прекратила прием. Насморк прошел даже! Но в Петербурге снова вернулся.

Это, конечно, не с эзотерикой связано, а скорее с тем, что на плато гораздо меньше стресса, чем в городе. Спутниковый интернет работает медленно и по расписанию, у тебя диджитал‑детокс. Не нужно никуда бежать, час до работы добираться: ты проснулся уже на работе. Я утром выходила в пижаме на улицу, сидела там с кофе. На плато спокойно и тихо, это хорошо влияет на психику. В городе мы постоянно увлечены соцсетями, дедлайнами, разной информацией, все чего‑то от нас хотят. А хочется, чтобы жизнь текла медленнее.

Я родом из маленького города, где любое событие — это приключение. Примерно так же происходит на плато. В большом городе обращаешь внимание на многие вещи, и значимость каждой отдельной снижается. А с темпом жизни заповедника хватает совсем небольшого уровня эмоциональности события, скажем так.

Природа всегда будет важнее, чем мы. Мы живем в городах, приспособленных для нашего удобства, а в заповеднике всё наоборот. Для меня это скорее приятная мысль. Есть надежда, что в глобальном смысле, в экологическом, мы всё-таки выкарабкаемся.