«Почувствовать себя живым». Полярные экспедиции глазами молодого ученого

Айсберги, скалы и мох

Недавно я вернулся из Антарктики — был на станции «Беллинсгаузен» в экспедиции. Я сотрудник ИПЭЭ РАН, и все мои поездки последние несколько лет связаны с наукой. Я изучаю морских млекопитающих, и на станции у нас были работы по мониторингу. Мы делали учет тюленей на берегу, в основном морских слонов, и выходили в море наблюдать за горбатыми китами: проводили фотоидентификацию. 

В том числе мы брали у морских слонов пробы биопсии. Метод, который мы практикуем, считается наиболее гуманным и используется во всём мире. В животное выпускают из арбалета стрелу со специальным наконечником — типсом, который отщепляет небольшой кусочек жира и кожи. Затем исследователь дергает за веревку, привязанную к стреле, и получает биоматериал. Для животного весом несколько тонн такой выстрел — как комариный укус, а для ученых — источник важной информации. С китами проводится та же процедура, только с плавающей стрелой.

Кстати, животные в Антарктике не боятся человека — к отдыхающему на берегу морскому слону вполне можно подойти метров на 10, и он даже не обратит внимания. Вероятно, такая смелость обусловлена отсутствием естественных врагов на суше. В Арктике с моржами сложнее: приходится подползать, чтобы не напугать животных и не спровоцировать панику. Они лежат плотной «кучей» и могут случайно передавить молодых, если в испуге начнут сходить в воду.

Ни разу не ступали на землю

Я провожу в экспедициях много времени, но дел хватает и в городе. Во‑первых, поездки требуют долгой подготовки — в том числе административной бумажной работы. В зависимости от того, куда ты едешь и с какими животными работаешь, нужно получать всякие разрешения от контролирующих органов, писать программы, вести переговоры. Еще я аспирант, пишу диссертацию — тема исследований связана с моржами. Когда я вернулся из Антарктики, у меня еще шли учебные занятия.

К тому же, когда возвращаешься из полей, нужно написать отчет — не просто рассказать, куда ездил и что видел, а описать предварительные результаты исследований, методы и так далее. В идеале, конечно, это должна быть публикация в «хорошем» журнале — это один из основных продуктов в науке. Поездки в Антарктику планируются за год — в 2022-м мы поставили на борт судна лодку, чтобы она пришла на место в мае 2023-го и мы смогли работать на ней в декабре.

Вообще, интерес к экспедициям я почувствовал еще будучи студентом: ездил изучать почвенных беспозвоночных по заповедникам Приморского края, участвовал как волонтер в международной археолого‑географической экспедиции «Кызыл‑Курагино», проекте Русского географического общества. 

Начиналось всё с волонтерских поездок по заповедным местам Приморья, постепенно география расширялась: остров Сахалин, Чукотка, остров Беринга, Камчатка, Земля Франца‑Иосифа и, наконец, Антарктика.

Первая моя экспедиция в Антарктику началась в декабре 2021 года. Мы с коллегами из института и другие исследователи вышли из Калининграда на судне «Академик Мстислав Келдыш», добирались до пункта назначения около 40 дней, проработали в итоге месяц и отправились обратно. Всё это время мы были на борту судна и ни разу не ступали на землю.

Одна из главных проблем — скука

Конечно, в экспедиции устаешь — нет такого, что ты работаешь пять дней в неделю с девяти до шести. На график сильно влияет погода: может нужной не быть месяц, а может хорошая стоять всю неделю. И несколько дней подряд ты встаешь в 5–6 утра, выходишь в море, и можно провести на лодке два часа, пока погода не испортится, а можно — 12. 

Много и физической работы, и недосып бывает. Есть еще экспедиции, где ты сам себе организуешь быт: допустим, вы вчетвером живете в избушке на острове, где никого рядом нет, и сами готовите, занимаетесь дровами и так далее. А вот когда едешь на станцию, там есть завтрак‑обед-ужин, кровать, туалет в доме и прочие блага цивилизации. На большом судне тоже не беспокоишься о бытовых делах. 

В экспедиции можно не сойтись по характеру с кем‑то из участников — люди начинают друг друга раздражать. Это довольно неприятные ситуации, потому что нужно еще как‑то вместе жить месяц или больше. Одна из главных проблем на полярной станции — скука: когда нет погоды, люди не знают, чем себя занять, смотрят сериалы какие‑нибудь. Мы вот с коллегой всё свободное время играли в настольный теннис.

Очень важно, чтобы подобрался хороший коллектив: команда — это главное. В экспедиции ты должен быть полностью уверен в человеке, который рядом, а он — в тебе. Тяжело, даже если конфликт возник не у тебя, а у других членов группы: это отражается на всех. В первую «китовую» экспедицию я поехал на Сахалин — изучать серого кита — и свою команду впервые увидел уже в аэропорту. Пробыл волонтером проекта два месяца; мне повезло с коллегами, жили в доме вшестером, вдали от цивилизации, вокруг тундра, туманы. Когда была хорошая погода, выходили на лодке в море — снимать выныривающих китов для проведения фото-ID и составления фотокаталога животных.

Но когда ты побывал в полях, перенес какие‑то тяготы, о тебе уже могут что‑то сказать в сообществе — можно с тобой работать или нет. После Сахалина, в следующем году, я поехал на остров Беринга — участвовать в Дальневосточном проекте по исследованию косаток. Там тоже не знал никого, но так обо мне узнали крупные специалисты и уже могли рекомендовать как работника.

Фонтанами на горизонте не удивить

Конечно, сейчас от каждой впечатляющей локации я уже не всегда прыгаю от радости — ну да, красивая гора, красивый закат, но ничего особенного. Не могу назвать это профдеформацией, но к чему‑то действительно привыкаешь, когда путешествия — это часть работы. Порой из‑за дел и не успеваешь насладиться видами, но случается, что до сих пор дух захватывает.

Например, бывают экспедиции на больших судах, и наша основная задача — наблюдать за животными в море. Иногда высматриваем китов, иногда, например, птиц учитываем, это довольно рутинно и может быть скучно. Четырехчасовые вахты идут посменно весь световой день, и весь экшен заключается в том, что иногда ты видишь фонтан над водой — близко или далеко — и надо успеть его сфотографировать, чтобы определить вид кита. 

И для меня, когда он в километре показал спину, это просто здорово — я не зря на вахте постоял. А если человек никогда китов не видел, он начнет бегать‑прыгать с фотоаппаратом, радоваться. А я подходил к животным очень близко, брал биопсию, так что фонтанами на горизонте меня уже не удивить.

Когда я увидел кита впервые, каких‑то эмоций, которые я мог бы записать в книжечку, у меня не возникло. Но меня очень впечатлил контраст размеров! Вот вы сидите вчетвером в надувной лодке, а рядом всплывает один кит. Он — метров 12–15 в длину, а лодка — 4–5. И даже если он появляется метрах в 20, всё равно думаешь: вот наша команда так мало места занимает, а он один такой большой. 

Не помню, чтобы мне когда‑нибудь было страшно на лодке рядом с китом. Бывают, конечно, нештатные ситуации: резко испортилась погода или вдруг мотор забарахлил. Такие моменты стараешься предугадывать: опыт, подготовка и правильная команда решают. Но за все мои экспедиционные годы ни у меня, ни у коллег трагичных случаев не было.

Чувство свободы — ведущее

Сейчас все мои экспедиции — это работа, а раньше приходилось как‑то совмещать с другой занятостью. Я работал где‑то с октября по май, увольнялся, на всё лето уезжал, возвращался и устраивался на новую работу. Экспедиции были хобби, к которому я хотел приблизиться; и однажды я понял, что надо что‑то менять — в таком формате ты нигде особо не развиваешься. В 2019 году я поехал в экспедицию на Землю Франца‑Иосифа как студент с коллегами из института, и меня позвали туда работать. 

В полях, конечно, устаешь — за 2022 год я провел там в сумме семь месяцев. Но еще в 2016–2018 году, когда я возвращался после полевого сезона, устраивался на работу и уже сразу был уверен, что весной уволюсь и опять поеду в экспедицию. Конечно, на собеседовании я этого не говорил, но знал: вот там, в полях, — круто, там действительно можно что‑то делать. Бывало, даже отказывался от полезных для карьеры предложений.

Для меня чувство свободы — важное, ведущее, и связано оно в том числе с поездками. Помню, приехал в Москву в 2017 году, прилетел с Чукотки, и привычное небольшое количество окружающих людей сменилось на огромное. И вокруг шумно, везде какие‑то запахи, и ты не то чтобы шарахаешься, но обращаешь на это внимание. Еще удивляешься, когда приезжаешь — а появилась какая‑нибудь новая мода: все покемонов ловят или спиннеры крутят. Сейчас, когда я вернулся из Антарктики, тяжело было войти в городской рабочий режим — у меня же аспирантура, дела какие‑то накапливаются. 

Если говорить о свободе в работе — мне важна не только локация, но и возможность самому принимать решения. Например, я работал в охране труда, там была классная компания, классные коллеги, я постоянно ездил в командировки, но мне не нравился совершенно сам факт того, чем я занимаюсь. Сейчас у меня тоже есть офисная работа, но она мне нравится, потому что в ней есть свобода — и, конечно, коллеги, которые всегда помогут и поддержат.

Не мечты, а чек‑лист

У меня были периоды, когда я на выходных постоянно работал, — куча дел, ничего не успеваешь. Сейчас у меня какого‑то особенного хобби нет, последние год‑полтора вне экспедиций у меня не очень активный образ жизни. Но я езжу и в нерабочие путешествия! Отправился, например, в поход на зимний Байкал: идешь неделю на коньках, спишь в палатке, всё такое. Это я тоже могу назвать отдыхом. 

Если поездок много, эмоции наслаиваются друг на друга и как бы замыливаются. Ты уже не думаешь: «Вау, какая гора!», а просто ставишь галочку — теперь и здесь побывал. Вообще я много куда хочу съездить, например в Непал. У меня уже было запланировано путешествие, куплены билеты, но за два дня до вылета я всё отменил и поехал в Антарктиду: у нас подтвердилась экспедиция, нужно было успеть многое подготовить.

Было такое странное чувство: с одной стороны, не по себе, я ведь ждал Непал весь год, а с другой… Тут дело в приоритетах — Антарктида всё-таки стояла выше. А если говорить о мечте вроде «чтобы всё было хорошо» или чтобы где‑то побывать — не знаю, подобного у меня нет. Мечта, наверное, должна быть трудноосуществима, а я считаю, что всё реально. 

Именно поэтому я так и не придумал, какая у меня мечта. Хотел бы погрузиться на батискафе — может, это и есть она, не знаю. Все вещи, которые мне казались невозможными, я потом делал — например, добирался туда, где вообще не думал оказаться, ходил по палубе легендарного «Фрама», летал на вертолете, видел нарвалов. 

Для меня это скорее не мечты, а список, чек‑лист того, что мне хотелось бы выполнить. Как‑то я составил один — хочу вот это сделать — и забыл про него, а потом нашел и удивился: многое было выполнено. Хотя, когда писал, пункты казались нереальными.